Книжная лига

Вопреки разным досужим репликам на тему того, что советские читатели были якобы отрезаны от мировой литературы, в реальности СССР регулярно издавал огромное количество иностранных книг.

Детских книжек это тоже касалось. Особенно в нашей стране любили скандинавскую детскую литературу. Иногда даже складывается ощущение, что советские дети ее читали в куда больших количествах и с куда большим азартом, чем их шведские, норвежские и датские сверстники.

В этой статье хотим вам рассказать о тех скандинавских сказочных повестях, которыми у нас зачитывались лет сорок или пятьдесят назад. Многие из них (а может быть, даже все) вы наверняка тоже читали. Будет здорово, если в комментариях вы поделитесь своими воспоминаниями.

Итак, поехали.

“Малыш и Карлсон”. Астрид Линдгрен

На крыше совершенно обычного дома в Стокгольме живет человечек с пропеллером. Однажды он знакомится с мальчиком, живущим в том же доме. Так начинается их дружба.

Понятия не имеем, зачем мы вам пересказываем сюжет. Это одно из тех произведений. которые вообще не нуждаются в представлении. Разве кто-то у нас не знает Карлсона? Да нет таких вообще!

“Пеппи Длинныйчулок”. Астрид Линдгрен

Книжка шведской сказочницы про сумасбродную рыжеволосую девочку, наделенную фантастической силой, была чуть менее популярной, чем книжка про Карлсона. Но только чуть. Ее тоже расхватывали в библиотеках.

Кстати, в самой Швеции, по слухам, ни Карлсон, ни Пеппи особой любовью не пользовались. А у нас – шли на ура. В 1984 году в СССР даже экранизировали повесть про Пеппи.

“Муми-тролль и комета”. Туве Янссон

Туве Янссон была финской писательницей, а Финляндия к скандинавским странам не относится. Но повести про муми-троллей в оригинале написаны на шведском языке, а на финский и все остальные были переведены. Так что все-таки их можно отнести к скандинавской литературе.

Так вот, книжки про Муми-тролля, Сниффа, Снусмумрика, Фрекен Снорк и прочих забавных и милых обитателей Муми-дола были всегда нарасхват. Их целый цикл, но самой известной повестью была именно “Муми-тролль и комета”.

“Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями”. Сельма Лагерлёф

Мальчик Нильс проказничал, за это гном наказал его – уменьшил в размере. Миниатюрный Нильс вынужден отправиться в путешествие вместе с домашним гусем Мартином, который решает присоединиться к стае диких сородичей.

Эту книгу Сельма Лагерлёф писала как учебник по географии Швеции. В нашей стране популярностью пользовался ее очень сокращенный перевод. Можно даже сказать – пересказ.

“Людвиг Четырнадцатый и Тутта Карлссон”. Ян Улоф Экхольм

Лисенок из нормального лисьего семейства ведет себя совершенно ненормально. Он отказывается разорять курятник и даже заводит дружбу с курицей Туттой Карлссон. Все в шоке – и лисы, и куры. Но потом они все-таки найдут общий язык.

Эту добрую и смешную книжку написал в 1965 году шведский писатель Ян Улоф Экхольм. В СССР повесть издавалась несколько раз. И, кстати, тоже была экранизирована. По ее мотивам снято как минимум два мультфильма и один фильм – лента “Рыжий, честный, влюбленный” режиссера Леонида Нечаева.

“Волшебный мелок”. Синкен Хопп

Сенкен Хопп – норвежская писательница, издавшая в 1948 году сказочную повесть про Юна и Софуса. Юн находит мелок и рисует им человечка на заборе. Человечек оживает, поскольку мелок оказывается волшебным. Ожившего человечка зовут Софус. С этого начинаются их удивительные приключения.

У книги есть еще продолжение, это дилогия. В СССР она вроде бы впервые была издана в восьмидесятые годы в сборнике “Сказочные повести скандинавских писателей”, но сразу пришлась по вкусу советским детям.

“Разбойники из Кардамона”. Турбьёр Эгнер

И еще одна сказка родом из Норвегии. Написал ее Турбьёр Эгнер. Очень милая, веселая и трогательная повесть о трех братьях-разбойниках – Каспере, Еспере и Юнатане. Разбойничают они в городе Кардамон, по соседству с которым живут. И постоянно попадают в разные нелепые ситуации.

У нас эту книгу перевели и издали еще в 1957 году, спустя всего лишь год после ее выхода в Норвегии. А потом переиздали в восьмидесятые.

Ну что ж, на этом остановимся. Хотя список, конечно, неполный. У одной только Астрид Линдгрен можно назвать еще немало повестей, популярных в СССР. И “Рони, дочь разбойника”, и “Мио, мой Мио”, и “Эмиль из Леннеберги”. А что вы вспомните еще?

Источник: Литинтерес (канал в ТГ, группа в ВК)

...силы сторон были неисчерпаемы, будто работала неутомимая человекодавка, с двух сторон, в нее заходили несчетные полки, а на выходе получалась теплая человекоземляная смесь, богатая железом и пропитанная машинным маслом, горючим и человеческим соком. От некогда могучей крепости Грабогорск остались только подземные ходы, забитые трупами, как тромбами. Наверху же не было ничего, только не прекращающийся ни днем, ни ночью орудийный огонь, уродливые фигуры взрывов и кишение пехоты в развороченных траншеях.

Такое положение дел скоро погрузило людей в то мрачное состояние безразличия и отчаяния, когда на улицах появляются проповедники с громкими инструментами. Они начинают дуть и долбить в них, что есть сил, и вопить, что: “Грядет конец мира, - что - покаяния жаждет растерзанный сын”.

Мимо них по холодным улицам шли по своим бессмысленным делам горожане. Они бросают мелочь, прячут руку от колючего ветра и спешат дальше, кто-то задерживается послушать, а некоторые, махнув на все рукой, отказываются от отца, матери, присяги, долга, службы с пайком, разуваются, бреют полголовы в честь скорого конца и начинают под дудки и колотушки, переминаясь босиком на картонке, петь стихи старой веры о грядущем конце.

У Левши под окном на углу Морской стояли такие босяки-скверноконечники. А в конце улицы, в доходном доме миллионщика Курицина обосновались сектанты обратных взглядов. В богатых окнах с незадернутыми портьерами, в бархатном театральном свете копошились в шелке и дыме ожидающие скорого избавления благоконечники. Эти ожидатели счастливой развязки собрали под свой шепот уставших и проповедуют, что Ветхий Дед не злой и не жестокий на самом деле, и со дня на день заберет их с этой испорченной плохими гостями, пожаром, войной и мором вечеринки. И пока Дед спешит по Воздвижинской улице с верхнего мира, они сбиваются в кучки в самых уютных и безопасных местах и тратят все, что у них есть, без разбору и без счету на самое дорогое, приятное и не творят никакого зла. Пусть нищий отведает морошкового вина с икрой белуги и расскажет, как прошел его день бывшему миллионщику, и погладит промеж грудей голую балерину, уснувшую на руках бывшего учителя краеведения. Всему этому способствует новый удивительный как бы наркотик, но не наркотик, а настоящее волшебное средство — Расширитель-Рэго. Его приносят сестрицы из госпиталя, где лечат пострадавших от выворотней. Он делает больных, некрасивых, жалких, вонючих, растерянных, злых и несчастных людей — свежими, как новенькие книжки, и счастливыми, как дети за день до нового года.

Проходя мимо по Моховой, можно было слышать их смех, крики телесных упражнений, стихи и призывы с угловой башенки под звездой. В это же время в квартале за углом не утихал жестяной грохот и сиплые проклятия страстям, слабостям, и призывания на себя огня с небес. Видимо, чтобы согреться.

Главы книги: https://author.today/reader/151994

О, у меня тоже есть, что рассказать на эту тему! Очень много читала в детстве, в очередной раз попался сборник рассказов Бориса Житкова. Писал он интересно, увлекательно, хорошим языком, поэтому затянуло сразу. И подвоха от детской книги я не ждала - сейчас, кстати, этот сборник вообще выпускают в яркой цветной обложке и для детей чуть ли не дошкольного возраста. Я бы подумала, глядя на такую, что там что-то милое, веселое и доброе...

Так вот, больше всего тогда зацепил рассказ "Мышкин" - про кота. У нас была кошка, поэтому я особенно остро восприняла происходящее.

Немного выдержек из рассказа:

Он был весь серый, без единого пятна, мышиного цвета, откуда и его имя.
...
Я очень скоро выучил его давать лапку, идти на свист. <...> Я свистел, как у нас было условлено, и вот уж Мышкин высокими волнами скачет сквозь бурьян и с маху вцепляется коготками в спину, и вот уж он на плече, и я чувствую теплую мягкую шерсть у своего уха. И я терся холодным ухом и старался поглубже запрятать его в теплую шерсть.

Ну и так далее, прекрасное описание дружбы с котом, природы, будней. А потом классический для Житкова поворот:

…И вот однажды я глядел ранним утром в заплаканное дождем окно, на мутные тучи, на мокрый пустой огородишко и не спеша курил папироску из последнего табаку. Вдруг крик, резкий крик смертельного отчаяния. Я сразу же узнал, что это Мышкин. Я оглядывался: где, где? И вот сова, распустив крылья, планирует под обрыв, в когтях что-то серое, бьется.
...Я побежал к обрыву: тут ветер переносил серый пушок. Видно, Мышкин не сразу дался. Как я прозевал? Ведь это было почти на глазах, тут, перед окном, шагах в двадцати? Я знаю: она, наверное, сделала с ним, как с зайцем: она схватила растопыренными лапами за зад и плечи, резко дернула, чтобы поломать хребет, и живого заклевала у себя в гнезде.

Уже на этом моменте я заливалась слезами, но не могла бросить читать. Странное ощущение, конечно, реально мазохизм какой-то, но хочется как будто поставить точку в происходящем. А то вдруг дальше ещё хуже, не может же быть хуже? Да конечно может, это же детские рассказы от Житкова, надо сразу дать почувствовать всю жестокость жизни :D Главный герой решает мстить и идёт выслеживать и убивать сову.

За пнем, распластав крылья, лежала она. Глаза были открыты, и она еще поводила вздернутыми лапами, как будто защищаясь. Несколько секунд я не отрывал глаз и вдруг со всей силой топнул прикладом по этой голове, по этому клюву.

В общем, рекомендую. Незабываемые впечатления для ребенка, особенно жалостливого и чувствительного, любящего животных. Дальше ещё немножко упомяну другие рассказы и особенно "прекрасные" моменты из них:

Рассказ "Пудя" - как дети тайком оторвали от шубы гостя, пришедшего к родителям, меховой хвостик, а отец подумал, что это сделал домашний собакен (Ребик).

И папа стал изо всей силы драть ремнем Ребика. Танька выбежала. Папа тычет Ребика носом в хвостик — он на полу валялся — и бьет, бьет:
— Шубы рвать! Шубы рвать! Я те дам шубы рвать!
Я даже не слыхал, что еще там папа говорил, — так орал Ребик, будто с него с живого шкуру сдирают. Я думал, вот умрет сейчас. Фроська в дверях стояла, ахала.

Мама только вскрикивала:
— Оставь! Убьешь! Николай, убьешь! — Но сунуться боялась.
— Веревку! — крикнул папа. — Афросинья, веревку!
— Не надо, не надо, — говорит Фроська.
Папа как крикнет:
— Моментально!

Фроська бросилась и принесла бельевую веревку.
Я думал, что папа сейчас станет душить Ребика веревкой. Но папа потащил его к окну и привязал за ошейник к оконной задвижке.

Рассказ "Про волка" - герою знакомый охотник отдал волчонка, и он его стал растить и воспитывать.

Я снова крикнул "тубо" и стукнул кулаком волчонка по голове.

Он ударился челюстью о плошку и взвизгнул, совсем по-ребячьи. Но он не мог оторваться от молока, облизнулся и снова в плошку.

Я крикнул не своим голосом:

– Тубо, дрянь этакая! – и опять ударил кулаком.

Волчонок отскочил от плошки и заковылял на тонких лапках вдоль стенки. Бежал и тряс от боли головой. С мордочки текло молоко, и он выл обиженно.

Обежал по стенке всю комнату, и ноги сами понесли его к молоку.

Хоть мне было стыдно, что я ударил так сильно такого маленького, но я все же решил настоять на своем.

Как только волчонок начал есть, я снова крикнул "тубо". Он наспех огрызнулся и залакал скорее. Я стукнул его кулаком. Он завыл, бросился, и я не успел его схватить, как он уж отворил мордой дверь и стремглав побежал вон. Он побежал к матери, сунул ей в юбку мокрую морду и заскулил громким голосом на всю квартиру.

Кончается тоже всё, как обычно, плохо. Вообще, почему-то у Житкова в половине рассказов кто-то умирает, особенно в тех, что о людях, а не о животных. Зачастую ещё и какой-то жуткой смертью.

"Не привели в себя только троих, среди них и мичмана. Странно было слышать, как часы все тикали на мертвой руке."

(это цитата из рассказа "Под водой", мне прям почему-то врезалась в память на всю жизнь).

Если делать большой и полный обзор, то постов не хватит, лучше почитать самостоятельно. Правда, осадок остаётся очень неприятный и надолго, но так-то автор весьма талантливый. Ещё раз рекомендую) Кстати, второй по тяжести книгой стала повесть "Летящие к северу". Там сначала мило описывается, как из яиц гагары (или гаги?) вылупляются птенчики, как они знакомятся друг с другом, с мамой и с окружающим миром, узнают, что им надо идти к воде, а вот по пути их и начинают пытаться убить (иногда успешно) всякие хищные звери и птицы. Подробно не помню, перечитывать желания нет. Но до воды дошли точно не все.

Подозреваю, что часть моих психологических травм точно со времён этих книжек :D

В моём детстве была другая книжка, но суть почти всех рассказов аналогичная.

Вот такая: Эрнест Сетон-Томпсон "Рассказы о животных" (Пер. с англ. Н.Чуковского.)

Практически любой расскказ - это драма. И к сожалению это логично. Животный век за редким исключением короче человеческого. Да ещё и причина сметри главного четвероногого героя всегда разная и не от старости.

Один из рассказов - «Домино. История одного черно-бурого лиса» даже экранизирован в советском кино фильмом "Домино".

P.S. В моей жизни тоже было достаточно случаев с животными, которые заканчивались трагически для последних, прям как основы для таких рассказов. Именно поэтому мой ник такой.

UPD. Спасибо комментаторам за уточнение. Вторая экранизация - "Мустанг-иноходец".

Итальянский поэт и учёный Франческо Петрарка пережил самую смертоносную пандемию в истории, Чёрную смерть XIV века, от которой в Евразии и Северной Африке погибло до 200 миллионов человек. Опыт Петрарки - жившего в это страшное время - запечатлен в его письмах и сочинениях, где он описывал, чтил память и оплакивал своих многочисленных близких, которые ушли из жизни. Этот опыт остается бесценным и многому может научить нас сегодня.

История итальянского поэта XIV века Франческо Петрарки, прожившего бок о бок с чумой двадцать пять лет, заставляет по-новому взглянуть на то, что человечество пережило совсем недавно.

В 1374 году, в последний год своей жизни, Петрарка заметил, что его общество живет с «этой чумой, не имеющей себе равных за все столетия», уже более четверти века. Он пережил друзей, родственников, покровителей. И всё это время он писал — письма, стихи, диалоги — документируя не просто факты болезни, но то, как она меняла людей изнутри.

«1348 год оставил нас одних и беспомощных», — писал Петрарка после первой волны. Смерть приходила внезапно. Друг, пришедший к нему на ужин, умер к утру. Поэт пытался представить, как будущие поколения поймут ужас жизни в «городе, полном похорон» и пустых домов. Теперь, спустя пять лет после локдаунов, этот вопрос звучит пронзительно актуально: действительно ли мы понимаем, что пережили?

Больше всего Петрарка страдал от потери связей. Он компенсировал отсутствие друзей, сочиняя им письма — живым и мёртвым. «Избавь меня от этих страхов как можно скорее письмом от тебя», — умолял он друга в сентябре 1348 года, не зная, жив ли тот. В эпоху Zoom и мессенджеров легко забыть, что переписка всегда была технологией преодоления дистанции. Но что останется от видеозвонков и чатов? Петрарка оставил потомкам свои письма, создав уникальный документ эпохи.

Примерно в 1351 году он начал записывать воспоминания о погибших на страницах своего экземпляра Вергилия. О смерти возлюбленной Лауры он написал: «Я решил записать горькую память об этой мучительной утрате с некоторой горькой сладостью». Он не хотел забыть боль — она обостряла осознание ценности жизни и времени.

Когда чума вернулась второй волной в 1359–1363 годах, Петрарка яростно критиковал шарлатанов. Астрологи продавали предсказания о конце пандемии «иссохшим умам и жаждущим ушам». Звучит знакомо? За последние годы мир видел немало лжепророков, обещавших чудодейственные лекарства и точные даты окончания кризиса.

Врачей Петрарка уважал, но трезво замечал: «Когда я вижу, как молодые и здоровые врачи повсюду болеют и умирают, на что можно надеяться другим?» Его брат Герардо стал настоящим героем — единственным выжившим из тридцати пяти монахов монастыря, оставшимся ухаживать за больными. Сегодня таких людей называют медработниками первой линии.

Друзья умоляли Петрарку бежать из охваченных чумой городов, но он упрямо отказывался: «Очень часто случается, что бегство от смерти — это бегство к смерти». К 1371 году, когда пришла очередная волна, он нашёл тихое место в горном городке Аркуа и категорически отказался его покидать, несмотря на все призывы эвакуироваться.

В диалоге 1366 года Петрарка с мрачным юмором заметил, что страх перед чумой — это просто страх смерти, а умереть в хорошей компании во время пандемии лучше, чем в одиночестве. Он научился жить с болезнью, не обещая себе, что всё быстро наладится.

Петрарка умер в 1374 году не от чумы, а от старости. Его главное наследие — не рецепт победы над болезнью, а урок достоинства перед лицом неопределённости. Он творчески и вдумчиво документировал опыт, не давая ложных надежд, но и не впадая в отчаяние.